Художник Юрий Митрошин учился в Ленинграде в Высшем художественно-промышленном училище им. Мухиной. В Финляндии живет с 1979 г. Основные его работы: 1983-86 – стенная монументальная роспись-энкаустика храма Пресвятой Богородицы Казанской в Ярвенпяя.

Maria-pieni

Богоматерь

1988 г. – мозаика над входом в тот же храм. 1989-90 – мозаичные образы св. Сергия и Германа Валаамских на Новом Валааме. 2000 г. - иконостас Спасо-Вознесенского храма в Тиккурила. Юрий 15 лет ведет иконописные кружки для детей и взрослых, русско- и финоязычных. Сейчас у него около 70 учеников, в основном - финны, в Хельсинки, Ярвенпяя, Порвоо. Об этой его деятельности и хотелось бы поговорить.

- Однажды со мной произошел следующий случай. Пришла ко мне в гости подруга с мужем-лютеранином. Он посмотрел на мои иконы и говорит: «Это – идолы». Я огорчилась, но, что ответить по-существу, не нашлась.

- А ты бы спросила: «У тебя есть фотокарточки твоих детей? Наверняка есть. Это идолы?» «Нет, это мои дети» «Ты их любишь?» «Люблю». «Так и у нас: иконы – выражение и свидетельство нашей любви к изображенным на них святым».

- Также приходилось встречаться с непониманием финнами, почему в иконописи нет свободы творчества.

- Православные иконы – это образы, подчиненные церковному канону, одобренные Церковью на Соборах. Иконописец не имеет права  выставлять свое «я», он придерживается текстов Евангелия, святых отцов. Вот есть евангельский текст, и мы  не имеем права поменять в нем ни строчки, ни буквы. Иначе будет отсебятина. Смотреть на икону, например, Рождества, – то же самое, что читать евангельский текст – это знаковое символическое изображение текста. Там нет ничего лишнего, ничего выдуманного. Существует утвержденное Церковью мировоззрение. А есть мое личное мировоззрение. Мое сознание – маленькое кривое зеркало, я не могу подавать то, что в нем отражается, как истину. Можно заниматься индивидуальным творчеством, в том числе на религиозные сюжеты, но это будет не икона. Иконописец пытается наиболее точно отобразить то, о чем говорит Церковь. Художники никогда даже не подписывали свои иконы.

- Сейчас издается огромное количество репродукций икон, качество печати высочайшее, но много безвкусных, аляповатых каких-то.

- Неудачные иконы всегда были. Это зависит от нашего вкуса и от нашего качества веры. Не надо осуждать художников. Если верующие принимают их иконы, слава Богу, хорошо хоть, что такие есть. Если бы мы были высокодуховными, то и художники писали бы для нас высокодуховные иконы. Сейчас идет эклектика: изучение и осмысление духовного опыта, доставшегося нам от нашей Церкви, ничего нового практически не создается, в основном, все перекопируется. Возьми иконы XV века – Андрея Рублева, Дионисия, Феофана Грека, - поставь рядом современные. И все станет ясно: мы не пишем иконы, мы копируем. Причем копируем плохо – вследствие нашей немощи духовной. В прежние времена иконы были продолжением молитвы монахов. По-настоящему, они должны писаться в монастыре – человеком, не имеющим ни материальных, ни честолюбивых побуждений. Тогда будет чистая молитва и будет, действительно, твориться икона.

- В Финляндии довольно часто проводятся выставки иконописцев -любителей. Понятно, их иконы далеки от совершенства. Может, лучше купить хорошую репродукцию, чем написать заведомо несовершенный подлинник?

- В иконописный кружок приходят люди, задумавшиеся о смысле жизни и желающие разобраться, во что они верят. Иконопись в этом очень помогает. К тому же у человека есть семья, дети, друзья. И вот он хочет подарить им свое тепло, свою любовь. Берет доску и вкладывает туда всю свою корявую, но красивую любовь. Это же прекраснейшие подарки. В конце учебного года у нас, на этой полке, иконки стоят – просто до слез приятно. Корявые, но красивые, чистые – в них вложена любовь к людям. Если взять альбом, скажем, новгородских икон XV века, да там примитивных - большинство. Но они притягивают нас своей искренностью и красотой духовной. Также и здесь. Простая бабушка или мужичек, для которых икона – святыня, напишут настоящую икону. А когда человек хорошо владеет технической стороной дела, но слабоват духовно, тогда начинаются аляповатости, узоры, навороты всякие. В современных профессиональных иконах часто так: мастерство неимовернейшее, виртуоз, а образа-то нет. Деревянная, убогая картинка. Непосредственное восприятие образа – оно самое лучшее. Иконопись – это работа в глубину себя, в глубину своего сердца. Сказано: «Чистые сердцем Бога узрят». Для иконописца главный критерий – чистота сердца.

- У тебя занимаются и лютеране. Что их привлекает?

- Наверное, так же, как и православные, ищут место, где могут получить радость, чистоту,  мир душевный. Человеку нужна духовная отдушина. Правда, лютеране обычно понимают икону как религиозную живопись. Их привлекает эстетика, но православная эстетика по сути своей очень одухотворенная.

- Изменилось ли в целом отношение к иконе за последние годы?

- Популяризация иконописи в Финляндии идет уже более 40 лет. В 60-е гг. члены кружка православной молодежи при Гельсингфорсском приходе ездили учиться в Париж у преподавателя иконописи профессора Л.А. Успенского, издали учебник на финском языке, организовали в Хельсинки первый иконописный кружок. Это они пробили брешь в непонимании, положили начало финской иконописи. До этого икона была для многих финнов неприемлема, поскольку воспринималась как продукт русской культуры.

- Ну да, атрибут «рюссян киркко».

- И еще. Финны стали много путешествовать, в том числе, в православные страны – в Грецию, на Кипр. Естественно, их мировоззрение расширилось, отношение к иконе изменилось на более лояльное. Теперь иконы есть и в протестантских храмах – в каждом третьем-четвертом увидишь их на стенах.

- Можно ли говорить о финской школе иконописи или еще рано?

- Можно. В основе финской школы лежит, в основном, новгородская традиция: простота формы, декоративность цвета. Финны очень интересно работают в цвете. Появились большие мастера со своим стилем – например, Александр Викстрём, расписавший храм в Тапиоле. Специфика финской иконы – в том,  что она не зарождалась в монастырях, как в православных странах, а пришла в Церковь «с улицы». Поэтому ее долго не принимали даже православные священнослужители, говорили – это не иконы.

- А что, в их представлении, было иконой?

- То, что в Успенском соборе, в Троицком храме, на Новом Валааме – привезенные из России иконы высокого качества, старинные. Думаю, в Финской православной церкви  до сих пор не всеми воспринимается всерьез, что здесь существует какая-то иконописная работа в кружках, какие-то поползновения на духовное творчество.

- Мне тоже долго были не понятны достоинства финской «народной», кружковской, иконы. Теперь, благодаря нашему разговору, вопрос начинает проясняться.

- Конечно, финская икона отличается от русской или греческой. Но вот представь, ты живешь в Константинополе, формируешься в византийской эстетической среде. Приезжаешь в Эфиопию или в Египет – коптская икона, знаешь? Сначала думаешь: да разве это икона? Это бред! Но когда ты входишь в коптскую культуру, начинаешь жить внутри нее, то видишь: какая красота и непосредственность! Я считаю, культуру надо постигать изнутри, а не снаружи. Тогда не будет снобизма.

Kirkon-katto

Храм Пресвятой Богородицы Казанской в Ярвенпяя

- Сколько времени нужно, чтобы освоить иконопись, хотя бы научиться делать копии?

- Да вся жизнь. Года три –  на овладение технической стороной.

- Наверное, вначале люди думают, что это дело невероятно сложное.

- Да, боятся. Мы начинаем с азов – как в изучении языка: палочка, черточка, из них складывается буква, потом - слово. Иконопись – такая же знаково-символическая система, как и написание букв, в ней свой знаковый, символический понятийный язык. Когда человек начинает его понимать и учится им пользоваться, возникает коммуникация: я тебе рассказываю о Боге, ты – смотришь и понимаешь. Знакомлю людей с теологией иконы.

- Ты – «ветеран», живешь в Финляндии уже 28 лет. Ты художник русский или финский?

- Мне одна 90-летняя  бабушка, интеллигентная такая особа из «финских русских», сказала: «Юрий Алексеевич, я прожила здесь всю жизнь, знаю финский и шведский языки лучше финнов и шведов. Но все равно я остаюсь для них “рюсся”.» Финны принимают меня, то, что я могу им дать, они берут. Я восстребован, есть уважение, одобрение того, что я делаю здесь, и это поддерживает на плаву. А так... русский, финн... Хожу в русскую церковь, молюсь по-русски, думаю по-русски...


Автор: Ольга Лаамонен
Фото: Юрий Митрошин


Источник: русскоязычная газета "Спектр", № 6 / 2007 (13.06.07-18.07.07)